C`est la vie

Виктор Шмаков

Жизнь прожить – не поле перейти

2. Мои встречи с «костлявой»

«Думать о смерти надо для того, чтобы собраннее жить»
Пётр Проскурин

Начну с давнего случая. Год, наверное, 1965. Мы с моим товарищем (вместе учились в железнодорожном техникуме) отдыхали в доме отдыха в зимние каникулы. Его отец взял для нас у себя на работе путёвку в ведомственный дом отдыха на местном озере Увильды. Путёвка была одна на 24 дня, и мы по ней вдвоём пробыли там 12 дней, как раз наши каникулы.

За лесом была видна заснеженная сопка. Решили дойти до неё, скатиться сверху на лыжах. По дороге у товарища одна лыжа сломалась, он идти на сопку не смог. А на меня нашло какое-то упрямство – раз планировали, пойду хоть один. До сопки дошел, когда уже начинало смеркаться. Сейчас не могу вспомнить, поднялся я на неё хоть сколько-то (до самого верха уж точно не смог бы) или благоразумия хватило развернуться и поскорей поспешить обратно. Но вот обратную дорогу помню буквально во всех деталях.

Стемнело быстро, облачность низкая, звёзд не видно, видимость практически нулевая, никаких ориентиров. Как найти дорогу назад? Спасало то, что по дороге на сопку не пересёк ни одной лыжни, да и вообще лес был, можно сказать, первозданный. Обратную дорогу можно было найти только по своей же лыжне. Она слегка просматривалась, иногда лишь угадывалась. Хуже всего было, когда она проходила через лесные опушки. Мягкий, выпавший недавно снег был там выдут ветром, снежный покров в виде твёрдого наста, лыжня на нём не образовывалась, он был совершенно гладкий. Наугад пересекал опушку, садился на четвереньки и начинал руками ощупывать снег. Двигался вдоль края поляны, пока не нащупывал лыжню. Не находил, двигаясь в одну сторону, начинал искать, двигаясь в другую.

Это были одни из самых страшных моментов – боялся, что лыжню могу просто-таки не найти. И физически, и психологически был вымотан до предела. В каком-то месте свалился в небольшую ямку, действительно небольшая – около метра в диаметре, с полметра глубиной. Но упал так, что сам внизу, а ноги с лыжами наверху. Лыжи как-то перепутались, не могу расцепить. Силы на исходе. Отчаяние, переходящее в апатию. Желания бороться больше уже нет.

Решил, что всё – лучше и легче замёрзнуть. Пролежал так минут, наверное, пять. Или десять... Пятнадцать... Не знаю... Хорошо, что не заснул – не потянуло в сон. Полежал, силы, видимо, восстановились, нервы поуспокоились. Стал шевелиться, с лыжами как-то разобрался, из ямки выбрался. Так вот всё же и дошёл.

Повлиял ли как-то этот случай на моё отношение к жизни, к смерти? Не знаю... Мне ведь тогда и 17-ти не было. Но что-то, вероятно, осталось.

Случай второй. В 1989 году меня положили в неврологическое отделение городской больницы. Настояла моя покойная теперь жена, Лариса. О проведении всестороннего обследования договорилась тёща – она кандидат медицинских наук, была тогда доцентом на кафедре госпитальной терапии. Дело в том, что у меня лет уже как пять начала при ходьбе подволакиваться правая нога. Жена с тёщей забеспокоились и настояли на обследовании. Предполагались два возможных диагноза – воспаление головного мозга и аневризма соединительной артерии.

Лежал на обследовании больше месяца. За это время ездили с женой в Екатеринбург (тогда он Свердловском назывался) на компьютерную томографию (в Челябинске компьютерного томографа тогда ещё не было). Диагноз воспаления головного мозга был снят. После этого уже в Челябинске прошёл ангиографию сосудов головного мозга (болезненная процедура, несколько схожа с той, что проделывают с героем фильма Милоша Формана «Пролетая над гнездом кукушки»). Диагноз аневризмы подтвердился. Практически – это смертельный диагноз. Аневризма может в любой момент лопнуть – и кровоизлияние в мозг. После процедуры ангиографии жена звонит мне на следующий день по телефону (ходить-то я мог, подошёл к телефону на пост медсестры) и не может удержаться от рыданий.

Что тут сказалось – имевшийся ли уже опыт встречи с «костлявой», или ещё что, но я как-то без особой паники встретил это теперешнее своё положение (здесь надо будет кое-что к рассказу добавить, сделаю это несколько позднее).

Меня, когда выписывали, предупреждали, чтобы не делал никакой физической работы с напряжением для сосудов головного мозга, например, в наклон или, наоборот – что-либо наверху. А за мной дома была «недоработка» – куплена, но не повешена оконная гардина. Как-то жена ушла куда-то вместе с дочерьми. Я остался дома один. И вот на меня нашло: вдруг со мной что случится, а эта недоработка за мной так и останется. Взял дрель, залез на табуретку, просверлил несколько отверстий, вбил капроновые дюбеля, вкрутил шурупы, повесил гардину.

Плохо почему-то помню реакции жены – ругала она меня или плакала, когда вернулась домой и увидела этот мой «трудовой подвиг». Не запомнилось это, возможно, потому, что в психологическом плане я был не совсем всё же в нормальном состоянии.

Через пару месяцев меня выписали на работу, иначе должны бы комиссовать. Да и, в общем-то, я же так-то был вполне трудоспособен, тем более – для кабинетной работы.

У меня были хорошие отношения с генералом Статкусом Владимиром Францевичем (начальник одного из подразделений в МВД СССР по нашей, криминалистической линии, это он два с лишним года назад председательствовал на техническом совете МВД, на котором я делал доклад о своём изобретении, и это от него была мне основная поддержка, хотя бы на уровне признания перспективности моего решения). Я с ним созвонился. Он говорит: если сумеете организовать письмо от начальника областного УВД на имя министра, попробую обратиться к нему с просьбой о выделении денежных средств на проведение операции в Израиле или в Германии. Тогда была перестройка и действительно появилась возможность поднимать подобные вопросы. И случаи их решения бывали. Письмо министру было подготовлено и подписано начальником нашего УВД. Мне была организована командировка в Москву.

Поездка решала три задачи:

— чисто рабочий, служебный момент по моему изобретению – участие в очередном семинаре в МВД по проблемам автоматизации дактилоскопических учётов;

— встреча со Статкусом и передача ему письма для подписания министром;

— мне было дано нашими нейрохирургами направление на проведение дополнительного обследования в клинике им.Бурденко.

Я привёз с собой туда снимки ангиографического исследования, проведённого в Челябинске, прошёл там доплерометрию. Профессор Фёдоров диагноз аневризмы мне снял – показал на снимках, объяснил, в чём была причина ошибки наших нейрохирургов.

Потом, через несколько лет я прошёл томографическое обследование с использованием магнитно-ядерного резонанса. Была выявлена аномалия развития ответвлений кровеносных сосудов от левой восходящей артерии. Это не смертельно, такие аномалии встречаются. Сошлись на том, что причина подволакивания ноги – эта аномалия.

Я эту историю излагаю в кратком виде, а вообще-то в ней было немало интересных моментов. Например, по сути дела, фальсификация результатов обследования с целью сокрытия врачебной ошибки. Ангиографические обследования я проходил дважды. Первым обследованием наличие аневризмы не было установлено. Она и не могла быть выявлена, если бы даже и имелась, т.к. обследование было проведено неправильно. Вот тогда-то и попытались скрыть допущенную ошибку. Когда это выяснилось, обследование было проведено повторно, в другой клинике. Там была допущена уже другая ошибка – выявлено то, чего на самом деле не было. Не было у меня аневризмы. Почти три месяца под смертельным диагнозом – это вторая моя вот такая встреча с костлявой.

Случай третий – 2001 год, 29 июня. Мы (я, жена и старшая дочь) ехали из Магнитогорска в Челябинск. У меня тогда были «Жигули» – «шестёрка». Асфальт сухой, видимость отличная, машин мало. Передо мной шёл КАМАЗ с полуприцепом. Небольшой спуск – и было хорошо видно, что дальше впереди, справа, в попутном направлении на обочине стоит большая машина (оказалось, что самосвал «Урал», гружёный щебнем). КАМАЗ катится впереди, дорожная обстановка позволяет мне опережать его по второму ряду, навстречу нет никого. Он идёт со скоростью около 70-ти километров, мы – 90. Вижу, что КАМАЗ начинает принимать несколько влево. Подумал: подстраховывается на случай, если водитель стоящего на обочине «Урала» будет выходить из кабины на дорогу. КАМАЗ с прицепом длинный – мне из-за него «Урал» не виден. Тоже принимаю несколько влево – всё довольно штатно.

Вдруг КАМАЗ начинает резко снижать скорость. И впереди него, за сколько-то десятков метров появляется «Урал», движущийся налево поперёк нашему движению. КАМАЗ успел остановиться буквально в 1-2 метрах от «Урала» – колёса пошли уже юзом. Водителю КАМАЗА ситуация была видна, он тормозить начал раньше. Мне полностью остановить машину не удалось. Но к моменту столкновения скорость была небольшой – не более, пожалуй, 5 км. «Урал» тоже тормозил, и у него скорость была, наверное, не больше. Удар пришёлся спереди справа, со стороны пассажирского сидения. Не так уж и силён – хотя кузов Жигулей был раскурочен сильно. Мы с дочерью (она сидела сзади) отделались относительно легко – несколько ушибов.

Всё обошлось бы и с женой, если бы это был не «Урал», а машина с более плоским передом – тот же КАМАЗ. У «Урала» спереди выступает бампер, как раз на уровне головы человека, сидящего в легковой машине. Удар бампера пришёлся в голову моей жены. Она скончалась через несколько минут. Будь наша суммарная скорость при столкновении несколько выше – мы могли бы погибнуть все. Всё решали какие-то доли секунды.

Водителя «Урала» судили, дали четыре года – был совершенно трезв, неожиданный выезд с обочины поперёк движения по трассе объясняет тем, что «скрутило живот» и он решил съехать в ближайший карьер, на дорогу не посмотрел.

Его жена работает учительницей в сельской школе – получает копейки. Двое малолетних детей. Судья меня спрашивает: считаете ли вы необходимым, чтобы срок наказания был с лишением свободы, или условным. А перед этим, в перерыв, ко мне подходила его жена, я видел, что она убита этим горем. Я ответил судье, что его теперь хоть расстреляй – жену всё равно не вернёшь. А у него семья, дети. От жёсткости наказания никому лучше не станет. Пусть будет наказание условным.

Единственное, что я попросил, – это лишить его водительских прав на срок, как можно более длительный. Сказал, что вчера ехал на автобусе в Магнитогорск и только на небольшом участке (в пределах вашего района) и только с одной стороны дороги насчитал более десятка памятников, обозначающих место чьей-то гибели. Если учесть, что такие памятники ставят далеко не все, то эту дорогу можно назвать «дорогой смерти». И виновато в этих смертях чьё-то ротозейство или тупое, дикое ухарство.

Около года был в глубочайшей депрессии... Антидепрессанты принимал пачками. Спасение пришло в том, что через год встретил очень хорошую женщину, Евгению Аркадьевну. Вот уже девять с лишним лет, как мы с ней живём очень счастливо.

И теперь ещё один, крайне важный для меня момент. Это уже не о встрече с «костлявой», а к вопросу об отношении к конечности человеческой жизни. В 1987 году я нашёл решение по математическому описанию папиллярных узоров (выше я поминал об этом – о генерале Статкусе, о научно-техническом совете). Мне пришлось несколько лет воевать за возможность реализации своего изобретения, боролся с равнодушием, а то и с некомпетентностью некоторых министерских чиновников. И даже с попытками кое от кого из них препятствовать этой реализации. Как говорится, Господь им судья. Да ещё и перестройка, неопределённость для чиновничьих верхов. Только в марте 1990 года был заключен договор с одним из предприятий Челябинской области на изготовление действующего макета автоматизированной дактилоскопической информационной системы. С этого момента началось создание отечественных АДИС.

Можно сопоставить даты:

1) метод я изобрёл в 1987 году, в конце 1989 началась проясняться возможность его реализации, весной 1990 эта работа началась;

2) осенью 1989 года я лёг на обследование, в начале января 1990 мне поставлен диагноз с аневризмой, снятый только в марте.

То есть, как раз этот период – для меня довольно страшный, для моего дела был наиболее ответственным. А может, он и не был для меня таким уж страшным потому, что я болел своим делом, старался успеть сделать всё, чтобы процесс создания дактилоскопической системы стал необратимым. Я это сделал. Ощущение не зря прожитой жизни – что-то ты сделал достойное, что-то после себя оставляешь – очень хорошо примиряет с неизбежностью её завершения.

Человек – единственное живое существо в живом мире, осознающее конечность своего существования. Ещё в юные годы я прочитал в антиутопии Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту» его мысль, которая пусть не сразу, но по мере моего взросления постепенно стала для меня неким Заветом. Если в эту мысль, в этот Завет уверовать как в некую религию, она задаёт смысл твоего существования, способна примирить с грустью неизбежного ухода из этого мира, может в психологическом плане облегчить этот уход: «Каждый должен что-то оставить после себя. Сына или книгу, картину, выстроенный тобой дом или хотя бы возведённую из кирпича стену, или сшитую тобой пару башмаков, или сад, посаженный твоими руками. Что-то, чего при жизни касались твои пальцы, в чём после смерти найдёт прибежище твоя душа. Люди будут смотреть на взращённое тобой дерево или цветок, и в эту минуту ты будешь жив... Неважно, что именно ты делаешь, важно, чтобы всё, к чему ты прикасаешься, меняло форму, становилось не таким, как раньше, чтобы в нём оставалась частица тебя самого...».

2006-2011 г.

на следующую страницу


Яндекс.Метрика