Экология общества

I. Евангелие от Антона
15. Местный «диссидент»

Стали спускаться к речке по тропинке, что шла межой между Гордеевым и Фокиным наделами. Она вела прямо к бане. Потом надо будет повернуть налево и пройти вдоль реки мимо Аксиньиного огородного хозяйства в сторону глиняного карьера.

– Гордей, я вот что думаю. Что если нам с Антоном у тебя в бане и ночевать? И вас стеснять не будем, да и нам так удобнее.

– А берегинь не испугаетесь? – это, понял Артём, имелись в виду русалки. – Они по ночам выходят на берег, качаются на ветвях, расчёсывают свои зелёные волосы, заманивают к себе людей, до смерти защекотать могут. А то, гляди, ещё и водяной напроказит – отец их косматый, с бородой по колено, злой, проказливый старикашка.

– Нет, мы по ночам на берег выходить не будем. Не поддадимся их заманиванию.

– Что ж, тогда надо будет соломенные тюфяки приготовить, это Аксинья сегодня сделает, даст чем укрываться.

Обогнули баню, пошли по берегу речки. Вскоре склон к реке стал несколько круче. Вот в нём и овражек. По нему, видимо, весной талые воды в речку стекают. Берега оврага коричнево-красного цвета, практически без травы. Можно сказать – сплошная глина. В левом склоне, в покатом месте вырыто углубление, выемка в стене склона. Здесь и устроена печь для обжига – высотой с человеческий рост, шириной почти в два шага и довольно-таки глубокая, около трёх шагов до задней стенки. Стены выложены валунами – каменьями, чуть не с локоть размером, в основном, плоскими по форме, положенными плашмя друг на друга. Выложены так, что образуют сходящийся конусом свод. Наверху, там, где задняя стена печи, – отверстие для выхода дыма. Оно заканчивается трубой, которая сделана из колец, выполненных гончарным способом из глины. Есть и передняя стенка с печным зевом, через который может человек внутрь пролезть. Рядом стоит заслонка, то есть приставная дверца размером метр на метр в виде плетня из прутьев, с одной, внутренней стороны покрыта толстым слоем глины – для защтиы от жара из печки. Кладка сделана на глиняном растворе, выглядит всё прочно и основательно. Внутри довольно просторно, туда и загружают кирпичи для обжига. А пока там видны аккуратно сложенные доски, брусья, какие-то деревянные приспособления.

– Вот и пришли. Из досок соберём подобие стола, формовать кирпичи на нём удобно будет.

Достали из печи тёсаные доски. Артём обратил внимание на то, что вдоль склона оврага, слева от печи, есть несколько как бы невысоких стенок по колено и по пояс, также выложенных из валунов, скреплённых между собой той же глиной. Положили на них доски, получились отличные стеллажи, слева повыше, справа – низкие и более прочные, под тяжесть рассчитанные.

– Вот здесь, с левого краю, стол, на нём кирпичи делать будете и складывать вот сюда, направо. Получится сырец. Вообще-то, можно класть печи и из сырца, когда он полностью высохнет. Но если заготавливать кирпичи впрок, то их лучше обжигать. Сырец-то, он ведь чем плох? Боится сырости – теряет прочность, считай, опять глиной становится. Где его хранить? Только в сухом месте. А если его много надо? Да и непрочен он. Для кладки-то это даже удобно бывает – мастерком его можно в каком хошь месте и очень точно перерубить – хоть наискось, хоть как. Но, допустим, углом скамейки о печку заденешь, и выщербина будет. Нет, кирпичи надо заготавливать впрок только обожжённые. Глина у нас здесь очень хороша – и не жирна, и не тоща. В тощей глине много песка, она шероховата на ощупь и слишком рассыпчата. Жирная глина на ощупь мягкая. Но если в ней песка совсем мало, при высыхании трескается. Наша глина в самый раз. Отец учил меня, как определять жирность глины. Берёшь кусок и мнёшь его до тех пор, пока не перестанет прилипать к рукам. Делаешь из неё шарик, размером примерно в три пальца. Кладёшь на одну дощечку, а сверху начинаешь другой сдавливать. Если глина трескается при сжатии уже в четверть его высоты, то она тощая. Если она начинает трескаться только когда ты шарик наполовину сожмёшь, то она жирная, в неё надо песок добавлять. Нормальная жирность – это когда трещины появляются при сжатии на одну треть.

– Целая наука!..

– А ты как думал? Это же всё опытом многих людей накапливается. Мне отец передал, ему его отец, тому или тоже отец, или у какого мастера был в подмастерьях – тот обучил. В народе много такой мудрости. Потому что именно такая мудрость нужна чтобы жить и выживать, она всем народом и всеми его предками веками создаётся, копится и передаётся дальше, своим потомкам.

– Гордей, а ты не прост. Я ведь слышал, когда вы проезжали мимо меня по лесу с пустой повозкой, как ты сказал Фоке, что правда – это только для князей да богатых, а бедняку лишь обман да лихо. Я тогда уже тебя выделил, хотел с тобой поближе сойтись. Так вот всё и вышло.

– Ты говоришь – не прост. А по мне так простоват лишку, беру вот и перед тобой весь выкладываюсь. Но я уж такой бунтарь по натуре – не люблю несправедливость, ложь и лицемерие. Человек – он ведь как та глина. Чем более в нём всего намешано, тем скорее он это покажет, когда на него давить будут. Думаешь, у меня не обливалось кровью сердце, когда я вдове печку перекладывал? Ну не подлецы ли они, эти наши князья? Позаводили себе дружины, каждый старается поболее чтобы у него дружинников было, друг перед другом кто больше гонора покажет. Откуда дружинники? Знамо дело откуда – сыновей крестьянских от земли и от родимого дома отрывают. А потом беспросыпно бражничают, друг перед другом куражатся. Да ещё вражда – брат на брата, князь на князя. Сплошные распри и предательство. Дружину-то кормить, одевать надо. Откуда что брать? Опять же – всё с нас и берётся. Князя рязанского со всеми его нахлебниками кормим, он с нас три шкуры дерёт, ведь ему же ещё дань князю киевскому платить надо. Теперь это у них «повоз» называется – сами данники должны доставлять поборы в специально назначенные места. А тут ещё с богами канитель завели. Мы-то, крестьяне, своих богов знаем – Домового, Овинника, а ещё кого из нечисти – водяного ли, благинь. Нам этого по жизни-то вполне хватает. Есть, конечно, боги и повыше – Перун, Хорс, Мокошь, Семаргл, Велес, Даждьбог, Стрибог, Святовит, Сварог, но эти более у князей в почёте. Так вот, для главной-то княжеской власти, оказывается, плохо, когда много богов, чуть ли не у каждого свой. Надо, чтобы один на всех был, чтобы всякая верховная власть как бы от него и шла. Тогда всех прочих князей и людишек всех можно подчинять не столько силой, дружиной своей, сколько помощью божьей. Так-то даже и понадёжнее будет. А тут посланники всякие – из неметчины, из Византии, магометане. Всяк своего бога предлагает. Чуть было магометанского бога не приняли. Володимир-то, князь киевский, как магометанин какой, сразу со многими жёнами жил, не три ли десятка детей с ними нажил. Но отвергли – запрет на бражничество у них прописан. Из прочих остановились на византийском – богатством и роскошью богослужения поражены были. Бают, что более чем за сотню лет до Володимира, князь Аскольд византийскую веру для себя и для Руси уже принимал. Да, видно, духу не хватило к новой вере Русь принудить. При Володимире это жёстко было. В Новгороде крепко восставали, там его родной дядя Добрыня мечом веру устанавливал. И в других местах не всё спокойно было. А с богами-то, которым и сами молились, и все их предки, как поступили? Которые им с новым-то богом вдруг, разом не нужны теперь стали... Перун был главный из них. Привязали деревянного идола к конскому хвосту, двенадцать мужей его плетьми стегали, приволокли на берег и «вринуша в Днепр». В один миг веру предков на заморскую, удобную для них поменяли, а старых идолов прилюдно плетью отстегали и в реку сбросили. Вот оно каково, княжье-то крещение...